В клубах пыли по степи летит эскадрон. Кони и люди слились в едином атакующем порыве. Кажется ничто не сможет остановить этот яростный натиск. Но кони переходят на шаг, а командир, сдерживая горячего жеребца, подъезжает к склонившемуся над этюдником художнику.
— Ну как, Митрофан Борисович, получилось?
— Спасибо, теперь хорошо, как в настоящей атаке.
29 ноября 1762 года, 245 лет назад, население Земли пополнилось скромным французским младенцем мужского пола, который родился в местечке Бриве-ла-Гайарде. Этот городок в те далекие времена был очень небольшим, и мальчишка, которого назвали Пьером-Андре, стал первым, кто прославил свою малую родину. Говорят, две бомбы в одну воронку не падают. Как бы не так – спустя три с половиной месяца именно здесь, в Бриве, появился на свет и Гийом Мари Эн Брюн, ставший впоследствии одним из маршалов наполеоновской гвардии.
Но мой сегодняшний рассказ именно о Пьере-Андре Латреиле, о котором скупые строчки энциклопедии сообщают, что это «французский зоолог и римско-католический священник. Автор первой детальной классификации ракообразных и насекомых»…
Латреиль потерял обоих родителей еще в подростковом возрасте, когда ему не исполнилось и 16 лет, и ему не оставалось ничего другого, как отправиться в Париж. Здесь судьба свела его с одним из образованнейших людей своего времени – Рене Жюстом Гаюи, которого некоторые историки называют аббатом, но это не совсем так, просто он носил звание почетного каноника церкви Нотр-Дам. Рене был известным минерологом и, почувствовав в юноше родственную душу, вызвался быть его воспитателем и покровителем. Кстати, спустя годы, Гаюи был признан основателем кристаллографии.
Для начала он устроил парня в богословскую школу, чтобы тот, во-первых, получил приличное образование, во-вторых, не испытывал нужды в крыше над головой и пропитании, и, наконец, таким образом он сам отдавал долг Господу за то, что был не самым преданным его слугой.
Пьеру-Андре понравилось, к наукам он был расположен, молитвы читал с большим воодушевлением, братия стала ему второй семьей, и по окончании школы Латреиль не мог себе представить ничего лучше, чем карьера священника. Он продолжил изучение богословия в Парижском университете, а в1786 году он был рукоположен в сан викария.
Сейчас уже невозможно сказать, в каком именно году он познакомился с великим французским зоологом Жаном Баптистом Ламарком, но доподлинно известно, что Латреиль на долгие годы стал ближайшим помощником зоолога и даже помогал тому квалифицировать животных.
Но самому викарию ближе всего были насекомые, и он начал собирать коллекции из бабочек и жуков, и однажды один из редких жуков его коллекции спас естествоиспытателю жизнь. Случилось это во время первой французской революции, когда взбунтовавшаяся чернь решила расправиться со священниками. Под раздачу слонов попал и Латреиль, хотя после избрания ассоциированным членом общества истории и естествознания в Париже, он решил оставить церковную службу и посвятить себя науке.
Большой отряд религиозных деятелей сначала хотели бросить в Бастилию, но потом передумали и отправили в лагерь интернированных под Бордо, намереваясь покончить с ними именно там. Но Латреиль умудрился подарить образец редкого жука Necrobia ruficollis судовому врачу и тот добился того, что естествоиспытателя, по крайней мере, не повесили.
Но не все было так просто. Все равно пришлось три года провести в тюрьме, что не могло не сказаться на его занятии наукой. Но за решеткой у Пьера-Андре и возникла мысль о том, чтобы как-то классифицировать свои наработки, собрать воедино все, что ему удалось узнать. Первая книга, посвященная вопросам энтомологии, была выпущена уже на следующий год после освобождения ученого.
Однако расслабляться было рано. Новый виток революционных настроений привел к тому, что естествоиспытатель снова оказался в тюрьме. Но на этот раз у него нашлось больше влиятельных друзей, которые быстренько вызволили Латреиля. И он получил возможность вернуться к жукам и бабочкам.
В 1798 году Пьер-Андре был назначен заведующим разделом энтомологии созданного Музея естественных наук. В его обязанность входило собирание коллекций. А все свободное время Латреиль посвящал работе над своей главной работой 14-томным трудом по истории естественных наук. Сей труд был напечатан в течение четырех лет: с 1802 по 1805. И даже провозглашение Бонапарта императором Наполеоном I никак не сказалось на интересе к естественным наукам.
В этом труде Латреиль предложил классифицировать насекомых по родам и семьям, и выделил несколько из них. А ракообразными он занялся гораздо позже, уделив этому больше внимания уже после того, как он сменил Ламарка на кафедре зоологии беспозвоночных, когда великий французский зоолог скончался…
К тому времени естествоиспытатель выпустил еще и четырехтомный труд, посвященный энтомологии. А в 1821 году его наградили орденом Почетного легиона. К счастью, ученого уже не дергали власти и он получил возможность работать. За это время он написал ряд работ, в которых внес важные усовершенствования в систему животного царства; так, он правильно выделил паукообразных, разделил на классы суставчатоногих, выделил хрящевых рыб и многое другое…
30 ноября 1667 года, 340 лет назад, в ирландском Дублине, у вдовы недавно скончавшегося бедного колониального чиновника Свифта начались преждевременные роды. Впрочем, завершились они вполне благополучно – женщина родила сына, назвав его Джонатаном. Однако на этом счастье бедняжки закончилось. Малыша вскоре забрал к себе на воспитание его родной дядя – благополучный адвокат, так что ребенок был фактически сиротой при живой матери. Ему просто сказали, что мать умерла, а ей твердо указали на то, что ее не хотят видеть…
Вместо колыбельных песен и сказок на ночь мальчишка обходился книгами, благо их в библиотеке дяди было предостаточно. Выигрывали оба – адвокат оттого, что мальчик не досаждал, а малыш узнавал окружающий мир, хотя бы посредством печатного слова. И к моменту, когда наступила пора отправляться в школу, юный Джонатан уже умел не только бегло читать, но, что, наверное, более важно – вполне профессионально строить предложения.
Учился он в одном из самых престижных учебных заведений – в школе графства Килкенни. Но в отличие от небезызвестной литературной героини – Джейн Эйр – не слишком комплексовал по поводу того, что ему приходится жить в интернате, да и одноклассники не очень-то задирались с долговязым мальчуганом, который всегда мог дать отпор и двум, и трем обидчикам.
Как и следовало ожидать, Джонатан блестяще окончил школу и вернулся для дальнейшей учебы в Дублин. Дядя устроил его в престижный Тринити-колледж, ведущий свою историю с 1592 года. Здесь существовала очень интересная система учебы: четыре раза в году в Тринити устраивались экзамены, лучшие студенты получали денежные премии. А самые способные удостаивались стипендий. Мне неизвестно, был ли среди стипендиатов Джонатан, но два факта неоспоримы: во-первых, в 1686 году 21-летний Свифт стал бакалавром искусств, а во-вторых, в Тринити до сих пор гордятся тем, что будущий литературный отец Гулливера учился именно у них.
Стал бы он писателем, если бы не драматические события, которые разыгрались спустя два года после его выпуска? Трудно сказать. Но из-за «славной революции», как назвали английскую революцию 1688—1689 гг. из-за ее относительно мирного исхода, не считая всплеска насилия, Свифт с родственниками был вынужден бежать из Ирландии в Англию. Здесь он устроился секретарем сэра Уильяма Темпла, отставного дипломата и литератора. Он помогает сэру переписывать повести и рассказы, жадно впитывая разговоры, которые ведут весьма влиятельные политические деятели, часто посещающие Темпла. К тому же библиотека литератора была куда более многотомной, чем дядина. За три года, проведенные здесь, Свифт не только поступает в Оксфорд, чтобы завершить образование, но и начинает писать оды и поэмы.
В 1695 году Джонатан становится магистром искусств, что вполне достаточно для получения духовного сана. Он отправляется викарием в родную Ирландию. Правда, и года там не выдержал, вернулся к Темплу, в чьем имении и прожил до самой смерти сэра, последовавшей в 1699 году.
Вместе с этой смертью в двери Свифта все чаще и чаще начала стучаться нужда, а потому ему ничего не оставалось делать, как снова вернуться к религиозной деятельности и согласиться на место викария в небольшой ирландской деревушке Ларакор. Единственное, что скрашивало пребывание здесь Джонатана, это соседство с очаровательной мисс Эстер Джонсон, которая была почитательницей его литературного таланта и ученицей, а вскоре стала и возлюбленной, с которой Свифт состоял в тайной связи. Благо Эстер жила в нескольких милях от Ларокора, а ночи в Ирландии очень темные…
Кое-кто из историков склонен считать, что Джонатан даже тайно обвенчался с нею, но их отношения были так глубоко законспирированы, что никому не удавалось увидеть их вместе. И потом, сегодня это уже не столь важно – хотя не исключено, что если бы Свифт был женат, это могло бы спасти его от трагической развязки.
Но до нее было еще далеко. Впереди была литературная слава – его не зря считали самым остроумным человеком начала XVIII века. Попасться на перо к Свифту было равносильно засовыванию руки в камнедробилку. С равным упорством он сначала «дробил» представителей тори, а спустя несколько лет, уйдя из лагеря вигов, принялся молотить своих бывших товарищей по партии.
В сущности, и роман о путешествиях Гулливера – не что иное, как жесткая сатира на существующую в Англии политическую и религиозную систему. Власть предержащие были сначала лилипутами, пока находились в оппозиции, потом чувствовали себя великанами, придя в парламент, иной раз их обуревали такие же фантастические идеи, как обитателей острова Чародеев, а в конце концов они оказывались не умнее лошадей…
Кстати, несмотря на несметное число произведений, как в прозе, так и в стихах, единственный гонорар за свой литературный труд Свифт получил именно за Гулливера. Ему заплатили что-то около 200 фунтов…
Не сбылись и его карьерные мечты. Он рассчитывал на место епископа в одном из больших английских приходов, что автоматически открывало ему двери Палаты лордов. Но вместо этого его назначили настоятелем собора Святого Патрика в Дублине – строптивого и острого на язык ирландца лорды не хотели видеть себе равным…
В ответ Свифт призвал бойкотировать английские товары. Из-за этого в Ирландии чуть было не вспыхнуло восстание…
Все эти неудачи стали причиной психического расстройства, приключившегося с Джонатаном. Последние годы жизни прошли для него как на качелях – периоды «просветления» сменяли все более продолжительными периодами помрачения рассудка. Очень образно об этом сказал Уильям Теккерей, живший на век позже и считавший Свифта своим литературным учителем. Вот эти суровые слова: «Свифт идет дорогой жизни, неистовствуя, точно человек, одержимый бесом. Он постоянно оглядывается
вокруг, не гонятся ли за ним фурии; он знает, что наступить ночь, и с нею неизбежно явятся эти чудовища. О, Господи, какая это ночь и какая долгая агония! Какой страшный коршун терзал сердце этого гиганта!»
Были времена, когда Джонатан переставал помнить, кто он есть. А в минуты «просветления» он был беспощаден к себе: «Идиот!»
В довершении всего, Свифт потерял сначала слух, а потом практически и зрение: он не мог читать, буквы расплывались. Из-за этого писатель стал нелюдим, не допуская к себе вообще никого, даже родственников. А еще он превратился в Плюшкина, не тратил почти ничего на себя, но денежки справно складывал…
Незадолго до смерти, которая взяла к себе отмучившегося сатирика 19 октября 1745 года, Свифт в минуту, когда болезнь его отпустила, составил завещание, в котором прямо указал на то, что все деньги нужно пустить на организацию госпиталя для идиотов и лунатиков. Это завещание было исполнено, на деньги Джонатана была построена больница для умалишенных.
1 декабря 1922 года, 85 лет назад, в семье рабочего Михаила Боброва и его жены Лидии родился сын, которого назвали Севкой, Всеволодом. Он был вторым ребенком в семье, первым родился старший брат Володя. И хотя Гражданская война только-только завершилась, а в стране царили разруха и голод, но молодежь была молодежью. Вот и Михаил Бобров часто вместе со своими товарищами гонял мяч на пустыре, а потом был приглашен и в заводскую команду.
Но не только футболом единым жив человек. Однажды Боброва посылают в командировку в Хельсинки. Оттуда он привозит коньки фирмы «Хааген», которые у нас называли «гаги». А потому и оба брата Бобровых, Володя и Сева, летом играли в футбол, а зимой в хоккей. Однажды их увлечение хоккеем чуть не приводит к трагедии: они вместе с двумя соседскими ребятишками собрались поиграть на тонком льду непроточного озера. Вначале все было хорошо, но под лучами солнца лед подтаял, а потом и вовсе треснул. Четверо ребятишек оказались в полынье. Но если Бобровых удалось спасти, то двух соседних ребятишек нет. Тогда же 11-летний Сева и решил для себя, что теперь он живет за двоих…
А спустя пять лет, в 1938 году, 18-летнего Владимира и 16-летнего Всеволода пригласили выступать за футбольную команду «Динамо» (Ленинград). И хотя они играли вместе, жизненные дороги слегка разошлись: Владимир стал студентом военно-механического института, а Сева после окончания школы пошел по отцовским стопам – стал рабочим, слесарем-инструментальщиком на заводе «Прогресс».
Окончательно «развела» братьев война. Старший сразу ушел на фронт, младший поступил в интендантское училище и уже после его окончания участвовал в боевых действиях против фашистских захватчиков. Но Всеволода еще во время войны вызвали в Москву и предложили стать хоккеистом Центрального Дома Красной Армии (ЦДКА), а Владимир прошел почти до конца, незадолго до Победы был тяжело ранен, вот почему распалась легендарная связка братьев Бобровых…
«Золотой ногой», между прочим, Всеволода окрестил известный советский радиокомментатор Вадим Синявский, в одном из радиорепортажей из далекой Англии, по которой совершало турне легендарное «Динамо». Да и как было удержаться от похвал, если Бобров, как капитан команды, не только умело дирижировал действиями партнеров, но и сам неоднократно забивал красивейшие голы.
Между тем, Бобров не был игроком московского «Динамо», но в тот первый послевоенный год в чемпионате СССР по футболу, который проходил с 13 мая по 24 сентября 1945 года, стал лучшим бомбардиром, забив в 21 матче 24 гола. Пришлось ему надевать футболку с буковкой «Д» и отстаивать честь страны на родине родоначальников футбола, куда его пригласил известный футбольный тренер Борис Аркадьев. А «цдковцы» тем временем готовились к турне по Югославии…
Впрочем, Всеволод вписался в новую команду очень быстро. И уже в первом же матче – против лондонского «Челси» отметился голом. Матч начался очень неудачно для нашей команды, к перерыву мы уже проигрывали 0:2. 85 тысяч зрителей предвкушали разгром. Но не тут-то было – гости к середине второго тайма сравняли счет. За 13 минут до конца англичане забили, казалось бы, победный мяч. Но не тут-то было – через 6 минут Всеволод Бобров установил окончательный счет в матче – 3:3.
А во второй игре, против «Кардифф Сити», хозяев поля ждал и вовсе фирменный разгром – 1:10. Три гола на счету Боброва. В третьем матче – с лондонским «Арсеналом» Всеволод открыл счет уже на первой минуте. Он же стал и автором победного гола на 63-й минуте. И хотя динамовцы проигрывали грозному сопернику 1:3, но победы они добились – 4:3. И только в последнем матче с «Глазго Рейнджерс» Бобров ушел с поля без гола, проведя на нем ровно 60 минут. Но все равно серия впечатляющая – за четыре игры шесть забитых мячей!
Менее чем через пять лет судьба, как и в далеком детстве, снова уберегла Всеволода от верной гибели. 7 января 1950 года командующий авиацией Московского военного округа генерал-лейтенант Василий Сталин отправил подопечных хоккеистов самолетом полка правительственной связи на матч первенства страны с челябинским «Дзержинцем», хотя они могли вполне добраться и поездом. При большой облачности пассажиры лайнера приняли включенные прожектора аэродрома Кольцово за огонь пожара. В результате, в салоне возникла паника, и все бросились в задний отсек самолета. Пилот не смог выровнять воздушное судно, и машина рухнула вниз, не долетев до взлетно-посадочной полосы несколько сотен метров. В авиакатастрофе погибло одиннадцать хоккеистов ВВС. Но Всеволод Бобров… проспал вылет, что спасло его от смерти…
Не будем о грустном. Тем более, что вспоминая Всеволода Боброва, можно рассказать о его блестящем хет-трике в ворота сборной Югославии на Олимпиаде в Хельсинки, когда сборная СССР за 20 минут до конца матча «горела» со счетом 1:5, но свела матч к ничьей 5:5. Или о том, что Бобров, единственный из спортсменов, являлся капитаном сразу двух олимпийских команд, футбольной – в 1952 году в Хельсинки и хоккейной – в 1956 году в Кортина д'Ампеццо. А что стоят его 124 забитых мяча и 332 заброшенных шайбы, в том числе 34 за сборную СССР! Он, пожалуй, единственный, кто становился чемпионом СССР сразу в трех видах спорта: четырежды в футболе, шесть раз по хоккею с шайбой и два раза по хоккею с мячом…
А самое большое счастье поджидало его уже после того, как он повесил на гвоздь бутсы и коньки. Когда ему было уже 46 лет, супруга подарила легендарному спортсмену долгожданного сына, которого в честь деда назвали Михаилом.
Поэт Евгений Евтушенко, любитель народной игры, назвал как-то Боброва «Шаляпиным русского футбола». И в этом нет никакого преувеличения – Бобров был футболистом от Бога.
В небольшом германском городке Виттенберге свято берегут память о великом религиозном реформаторе Мартине Лютере. Последователи его учения даже изменили название города, добавив к нему слово Лютерштадтт.
В городе, в музее Лютера, хранится много подлинных вещей, связанных с деятельностью реформатора. Бережно хранят там и русскую реликвию. На одной из дверей сохранилась роспись Петра I, оставленная молодым царем во время заграничного вояжа. Царя-реформатора интересовало лютеранство, так как его исповедовали многие из тех, кого он приглашал в Россию. Со времен Петра и до включения восточных областей Польши в состав России лютеранство было второй по количеству приверженцев христианской конфессией в России. И в наши дни многие россияне исповедают лютеранство, только в Москве зарегистрировано порядка 10 лютеранских организаций и действует 4 церкви.
Лютер родился в 1483 году, его родители происходили из податных крестьян. В 1537 году Лютер так говорил о своем детстве: «Мои родители держали меня в строгости, доходящей до запугивания. Суровым обращением они, в конечном счете, и толкнули меня в монастырь».
9 ноября 1987 года, 20 лет назад, в газете «Правда» была опубликована разгромная статья маститых советских писателей Юрия Бондарева, Василия Белова и Валентина Распутина с рецензией на документальный фильм латышского режиссера Юриса Подниекса «Легко ли быть молодым?» С помощью ярких художественных образов, хлестко и с оттягом «литературные отцы» стегали 37-летнего режиссера за то, что он посмел показать юное поколение советских людей таким, как оно есть. Со всеми наивными мечтаниями, проблемами и ошибками.
Молодость, как известно, не порок, она быстро проходит. Кто-то набирается опыта, иные и в 40, и в 50 лет продолжают оставаться большими детьми. В этом нет ничего предосудительного. Советские люди привыкли к тому, что молодой человек должен много трудиться, а в любом рабочем коллективе всегда есть человек, который возьмет на себя опеку над подрастающей сменой, поможет избежать ненужных синяков и шишек, даст четкие идеологические ориентиры. Словом, советское общество никогда не окажется в роли голого короля.
А тут малоизвестный в Союзе латышский режиссер срывает с молодежи одежду благопристойности. Чего греха таить, не о том думают молодые. Им не космос грезится, и не ударная работа, а легкий и доступный секс, желательно без последствий, бутылочка портвейна, которую можно распить втихаря в подъезде, да так, чтобы никто не заметил. Возможность собираться стайкой, для того чтобы послушать песню под гитару или промыть косточки взрослым, которые давно забыли, что 15-20 лет назад они были точно такими же!
Ох, и досталось тогда Юрису, с которым мы познакомились спустя три года в той же Риге. Что стало заметно тогда, с первой же встречи? То, что у Подниекса был совсем другой взгляд на жизнь, многое его не устраивало, особенно тихое, болотно-застойно течение жизни, когда человек довольствуется малым не из-за того, что не хочется большего, а просто находятся «добрые люди», которые постоянно бьют по рукам...
Мне тогда пояснили, мол, а что ты хочешь? Парень некоторое время провел в Англии, увидел, как там живут люди, какие проблемы решают, как там складываются взаимоотношения между человеком и государством.
Чуть позже я понял, что, скорее всего, не Англия была тому причиной. Юрис старался жить на 10-15 лет вперед. Спрашивается, что он забыл на четвертом энергоблоке Чернобыльского атомного реактора? Некоторые наши сверстники бросали квартиры, жен, детей, родные места, скитались по стране, лишь бы не «призвали» восстанавливать Чернобыльскую АЭС. А он лез в самое пекло с камерой. И в Афганистан, где свистели пули, Подниекс съездил. Ему хотелось самому посмотреть в глаза тем ребятам, которые завтра, не дай Бог, вернутся на родину в цинковых гробах. Что такое самопожертвование? Как нужно готовиться к нему? Не растворяется ли чувство долга в щемящей тоске по любимым, родным и близким, которые в эту трудную минуту могут поддержать разве что письмами...
Таким образом, идея фильма «Легко быть молодым?» вызревала не один год, а стала своеобразной квинтэссенцией всей творческой судьбы Юриса. Я сознательно не буду передавать сюжет фильма, думаю, что нынешнему молодому поколению будет интересно узнать, какими ощущали себя в таком возрасте их матери и отцы.
А теперь о самой трагичной странице этой истории. 23 июня 1992 года Юрис вместе с сыном отправились на одной из озер, расположенных на Балтийском взморье. Компания была подобрана из друзей, а потому перед погружением в воду мужики, естественно, накатили по маленькой. Не думаю, что Юрис выпил больше других, ведь пили-то только для «сугреву».
Он нырнул, а спустя некоторое время его увидел сын. Почему-то на Юрисе уже не было маски, он что-то крикнул, а потом снова ушел под воду. Больше никто его не видел.
Примечательно, но даже когда стало ясно, что с Юрисом что-то случилось (он на берегу так и не появился), первые два дня не предпринималось никаких профессиональных поисков тела. И только на четвертый день, когда «поставили на уши» аквалангистов и бойцов из спецназа, за поиски взялись серьезно. Но даже при этом поиски долго не приводили к результату. Я отчетливо помню, как в те же дни было великое брожение среди всех рижских ясновидящих и экстрасенсов. Все они давали часто противоречивые прогнозы, но большинство сходилось во мнении, что Юриса уже нет в живых.
Так оно и оказалось. А вот вскрытие тела вызвало неоднозначную реакцию. Доподлинно точно было установлено, что механическая асфиксия наступила на глубине 8 метров. Но как Подниекс мог там оказаться, если вдруг начал ощущать, что с аквалангом что-то не в порядке. Как показал эксперимент, акваланг оказался неисправным, клапан пропускал воду.
А потом следствие обнаружило еще много «несуразностей». Почему тело было найдено только на восьмой день, если это относительно небольшое озеро аквалангисты прочесали вдоль и поперек? И тело нашли не они, а курсант, только что вошедший в воду.
Почему был без маски? Сам снял или ему помогли ее снять?
Есть ли связь между несчастным случаем на глубине и гибелью за шесть месяцев до этого в январе 1992 года сразу двух операторов из команды Подниекса? Причем, их убили профессиональные снайперы. А перед тем, в Вильнюсе сломали ключицу еще одному оператору, который снимал события у телецентра. Может, Юриса «вели» какие-то спецназовцы, перед которыми поставили задачу уничтожить режиссера?
Эту тему активно обсуждали практически все средства массовой информации, особенно титульной нации. Им очень хотелось сделать из Юриса героя, но и дразнить могучих гусей из КГБ тоже не хотелось, положение в Латвии тогда было взрывоопасное, достаточно было одной искры…
Зимние сумерки накатываются быстро. В кабинете зажгли свечи, и они осветили колеблющимся светом портрет Суворова на стене и фигуру грузного человека, склонившегося над письменным столом.
Отставной генерал Алексей Петрович Ермолов сломал сургучную печать на конверте и достал лист, испещренный летящим пушкинским почерком. С видимым удовольствием прочитал: «Ваша слава принадлежит России, и Вы не вправе ее утаивать. Если в праздные часы занялись Вы славными воспоминаниями и составили записки о своих войнах, то прошу Вас удостоить меня чести быть Вашим издателем».
Не выпуская из рук письма, Ермолов откинулся на спинку кресла и задумался: «Надо писать, Пушкин прав. Писать, пока память цепко держит фамилии и факты, пока помнятся все превратности нелегкой военной судьбы. А как славно она начиналась, военная судьба...». И мысли унесли генерала в далекую юность.
Сын небогатого орловского помещика Ермолов был рано записан в лейб-гвардии Преображенский полк. В пятнадцать лет, получив при переводе из гвардии в Неженский драгунский полк чин капитана, начал военную службу. Судьба благосклонна к молодому офицеру, его переводят в Петербург преподавателем Артиллерийского инженерного шляхетского корпуса. С этого времени Ермолов надолго связал свою судьбу с артиллерией. Спокойная служба тяготит Ермолова, и он переводится в армию, воюющую в Польше. Способный и отважный офицер, подавивший артиллерийским огнем в бою за Варшаву две батареи противника, был отмечен Суворовым и представлен к боевой награде.
15 ноября 1922 года, 85 лет назад, в тульском городе Алексин в семье врача местной больницы Стечкина родился сын, которого назвали Игорь. Время было тяжелое, семья немаленькая (три сына и дочь), Яков Борисович пропадал в больнице и морге (помимо своих он исполнял еще и обязанности судебно-медицинского эксперта), дети часто оставались дома одни.
У отца, который любил поохотиться, дома всегда висело кремниевое ружье, которое и стало первым предметом для «разбирательства». Потом дети добрались и до служебного револьвера системы «наган», который отец часто оставлял дома. И уже фактически в раннем детстве Игорь использовал наган вместо конструктора «Лего», разбирая и собирая его по сотне раз в день. И неслучайно все окрестные мальчишки таскали ему на «починку» все свои пугачи и самодельные пистолеты. Хотя немало в те времена на руках было оружия и боевого. Один из таких револьверов однажды самопроизвольно выстрелил в руках у Игоря. К счастью, пуля никого не задела. А для него это стало уроком на всю жизнь: боевое оружие – это не игрушка!
В 1935 году семья Стечкиных переехала в Тулу, и Игорь уже не сомневался в том, что станет оружейником. Он даже собрался подать документы в Тульский механический институт на оружейно-пулеметное отделение. Но грянула война. Игорь вместе с родителями оказался на Урале (его не взяли в армию из-за зрения), и устроился слесарить в одно из железнодорожных депо. Но мечты стать оружейником не оставил и поступил-таки в родной институт сразу после освобождения Тулы от фашистов.
А на экзамене он буквально сразил маститых оружейников, когда на ернические замечания о том, что, судя по чертежам, его «самозарядка» стрелять не сможет, Игорь вытащил из кармана свой «опытный образец» и выстрелил в потолок холостым патроном! Это оказалось убедительным аргументом. И не только для экзаменационной комиссии.
Сегодня кажется невероятным, но 26-летнему выпускнику института сразу после прихода в конструкторское бюро стрелкового оружия тут же поручили самостоятельную работу – довести «дипломный» пистолет до ума. Был ли это со стороны начальства пробный шар (а вдруг получится, чем черт не шутит?), или преднамеренная вера в талант самородка, но факт остается фактом – уже в 1948 году Стечкин принимается за создание пистолета. Перед ним поставлена задача – пистолет должен иметь калибр 9 мм и вести одиночную и автоматическую стрельбу на расстоянии до 200 м.
Как вы думаете, за сколько времени управился Стечкин? В это трудно поверить, но к концу года новый пистолет был готов и сразу начал испытания на заводе. «Ворошиловским стрелкам» пистолет понравился, вот только он был несколько тяжеловат, не всегда кучно стрелял, а иногда происходило самопереключение на другой темп стрельбы.
Тем не менее весной 1949 года пистолет Стечкина был испытан наряду с итальянским маузером «Астра» и состоящим на вооружении пистолетом-пулеметом Судаева (ППС). Из каждого вида оружия в разных условиях было выпущено по 20 тысяч пуль. Оказалось, что пистолет Стечкина заметно превосходит «Астру» и практически ничем не уступает ППС. Так что конструктору осталось только доработать свою модель. Как это происходило, можно судить только по одному факту: за первый год в чертежах было сделано около 800 изменений размеров и допусков, замены материала и даже изменения конструкции.
3 декабря 1951 года, когда производство пистолета было поставлено на производственный поток, последний образец оружия заметно превосходил первый. А самое главное, имея магазин вместительностью в 20 патронов и деревянную кобуру, АПС при желании без видимых усилий превращался в «автомат». И этим очень полюбился танкистам и летчикам, ведь в тесной кабине с настоящим автоматом не очень-то развернешься…
За всю свою жизнь Игорь Яковлевич стал автором порядка 60 разработок и более 50 изобретений. Он участвовал в создании противотанковых управляемых ракет «Фагот» и «Конкурс», разработал автомат «Модерн», автомат повышенной эффективности «Абакан», револьвер «Кобальт». Но скромно жил в небольшой двухкомнатной квартире в Туле вместе с супругой и младшим сыном.
Он не стал богатым человеком, как тот же американец Сэмюэл Кольт, открывший фабрику по выпуску своего пистолета, и не был удостоен самых высоких наград, как, например, Хайрам Максим, получивший в 1901 году рыцарское звание от Королевы Виктории. Стечкин жил на мизерную зарплату конструктора. Для сравнения, его зарплата вместе с персональной доплатой были еще меньше, чем моя вместе с гонорарами, когда я был подполковником Российской армии. Лучше чем словами Чуковского «Стыд и срам» – не скажешь!
Ордена Трудового Красного Знамени и Знак Почета – вот самые высокие награды конструктора. Не был удостоен человек, прославивший на весь мир Тулу, даже звания почетного гражданина города. Это звание было присвоено ему слишком поздно…
До самого последнего дня своей жизни Игорь Борисович, несмотря на тяжелое онкологическое заболевание, продолжал работу. Сначала в конструкторском бюро, потом, когда стало совсем невмоготу – дома. К нему приходили ученики с чертежами, а он делал на их бумагах пометки. Стечкин мечтал довести до производства две новых модели пистолетов «Бердыш» и «Пернач», которые должны были заменить в армии знаменитые пистолеты Николая Макарова «ПМ».
В Санкт-Петербурге 14 ноября 2007 г. в сквере у пересечения Шпалерной и Таврической улиц открыт памятник генералу Алексею Брусилову. Его военные заслуги общеизвестны. В истории войн найдется не много стратегических операций, названных по имени полководца, одна из них — Брусиловский прорыв. Но деятельность Брусилова после октября 1917 года все-то вызывает жаркие споры. Ведь он был самым авторитетным из царских генералов, перешедших на службу советской власти. Так кем же был Брусилов в этот период — патриотом или предателем? Чтобы понять это, надо посмотреть, как складывался жизненный путь генерала.
Алексей Брусилов родился 19 августа 1853 года в семье потомственного военного. Ему едва исполнилось 6 лет, когда умер отец — генерал-лейтенант, начальник военно-судебной службы на Кавказе. Алексея и двух его братьев взял на воспитание дядя — военный инженер Гагемайстер, служивший в Кутаиси. "Самыми яркими впечатлениями моей юности были, несомненно, рассказы о героях Кавказской войны. Многие из них в то время еще жили и бывали в гостях у моих родных", — вспоминал впоследствии Брусилов.
В 1867 году, успешно выдержав экзамены, Алексей был зачислен сразу в четвертый класс Пажеского корпуса — самого привилегированного военного учебного заведения России. По окончании корпуса он не рискнул выходить в гвардию из-за недостатка средств, а получил назначение в 15-й Тверской драгунский полк.
С августа 1872 года началась для корнета Брусилова военная служба. Первым серьезным испытанием офицерской зрелости стала для него русско-турецкая война 1877-78 годов, на которой тверские драгуны оказались в авангарде русских войск. Будущий полководец сполна познал тяжелые бои в обороне и яростный штурм крепостей, стремительные кавалерийские атаки и щемящую горечь прощания с погибшими друзьями. За семь месяцев войны он заслужил три боевых ордена и был произведен в штабс-ротмистры.
В 1881 году Брусилов снова приехал в Петербург. Как один из лучших наездников в полку он завоевал право поступить в Петербургскую офицерскую кавалерийскую школу. Два года напряженной учебы пролетели незаметно, и в послужном списке появилась очередная запись: "Окончил курс наук отдела эскадронных и сотенных командиров по разряду "отличных". Но с "лошадиной академией", как в шутку называли кавалеристскую школу, ротмистр Брусилов расстался не скоро. В августе 1883 года он был зачислен в нее адъютантом и на четверть века связал с ней свою судьбу. За эти годы он стал генерал-майором, начальником школы, создал свою систему подготовки кавалеристов, завоевал широкую известность и признательность в армии. Руководимая им школа стала признанным центром подготовки старших офицеров для кавалерии.
На тихой улочке в самом центре Калининграда расположена Калининградская больница Северо-Западного окружного медицинского Центра, которую многие горожане по привычке называют «портовой». На портале этого здания и сегодня можно увидеть два горельефа известных врачей. Справа Августа Густава Рихтера, а слева – Иоганна Фридриха Диффенбаха. Кем были эти люди?
Сегодня наш рассказ о Диффенбахе.
Вместо уха – рот и нос!
В середине 30-х годов XIX столетия в Берлине было очень популярен стишок:
«Кто не знает Диффенбаха,
Доктора из докторов?
Он, уменьшив руки-ноги.
Ухо вам пришьет и нос!»
Именно Иоганна Фридриха Диффенбаха называли отцом-основателем пластической хирургии. Итак... Европа только-только приходила в себя после наполеоновских войн. А Бонапарт, помимо всего прочего, славился и тем, что оставлял в покинутых французской армией городах и поселках целые отряды красивеньких женщин, преднамеренно зараженных венерическими болезнями. Чтобы враги вместо преследования его войска занимались лечением сифилиса.
Но в те времена антисептики и анестезия еще не были известны. Часто операции проводились в спешке и могли превратиться в серьезное телесное и душевное испытание. Однако пациенты все равно шли на них. Их толкала на это чрезвычайная сила общественного отчуждения, которое вызывал, например, больной сифилисом человек с провалившимся носом. От операций, которые преследовали цель скрыть последствия инфекционных болезней, перешли к тем, которые меняли этническую принадлежность человека. Затем – к таким, которые помогали скрыть признаки старения и, наконец, к специфическим операциям по изменению пола. Но все это произошло буквально за сорок лет – в результате роста спроса и улучшения технических возможностей.
Диффенбах одним из первых освоил сложную технику восстановление носов, предопределив основную суть пластической хирургии – из большего всегда можно получить меньшее.
В университет – от греха подальше
История, к сожалению, не оставила нам ни имен его родителей, ни даже сословия, к которому они принадлежали. Можно только предположить, что кто-то из родственников был связан с религией, ибо сразу же после окончания первой ступени образования юный Иоганн отправился в Росток, чтобы в местном университете изучать основы теологии. Наверное, гораздо проще было остаться в Кёнигсберге, где была своя кафедра теологии. Но не будем забывать, что юность Диффенбаха пришлась на расцвет наполеоновской Франции.
Первый раз войска Бонапарта вторглись в Восточную Пруссию в то время, когда Иоганну Фридриху было 14 лет. Прусское командование сдало Кёнигсберг французским войскам Наполеона Бонапарта в 1806 году. В городе начались грабежи. В частности, были разграблены Янтарная и Оружейная палаты в Королевском замке.
Наполеон Бонапарт собрал в королевском замке самых зажиточных кенигсбергских евреев и предложил им: вы платите деньги, я останавливаю грабежи. Цена вопроса, по разным источникам, варьировалась от 8 до 20 млн. талеров. Если судить по тому, что грабежи прекратились, можно предположить, что деньги нашлись.
А 16 апреля 1808 г. в Кёнигсберге образовалось тайное патриотическое общество «Тугендбунд» («Союз добродетели»), известное еще как «Нравственное научное общество», ставившего перед собой задачи ликвидации феодальных отношений, введения конституционного строя, национального возрождения Германии и освобождения ее от наполеоновского господства. Родители поспешили отправить пылкого юношу из Кёнигсберга от греха подальше. В Ростоке все-таки было спокойнее и соблазна «побунтарить» поменьше.
Юный студент очень скоро покинул Росток и перебрался в малоизвестный Грайфсвальд. Если Грайфсвальду и суждено остаться в истории, то, скорее всего, не своим университетом, а тем, что газопровод, который Россия и Германия собираются строить по дну Балтийского моря, начавшись в Выборге, вынырнет из Балтики как раз в районе этого небольшого городка.
Диффенбаха «отжали» братки
В Грайфсвальде Диффенбах тоже не задержался, а вернулся домой в 1813 году и поступил в Альбертину изучать медицинское дело. И сразу же с головой окунулся в бурную студенческую жизнь. Закончившаяся война вызвала массу споров: почему немцы не смогли оказать достойного сопротивления французам? Разгадку нашел некто Фридрих Ян, который предположил: из-за того, что не хватило физически подготовленной молодежи. Решить задачу он решился сам, организовав сразу несколько школ для занятия гимнастикой. Тогда она включала себя не только упражнения на снарядах и без снарядов, но и другие упражнения – бег, прыжки, борьбу, катание на лыжах, коньках, приемы защиты и нападения и другие. Основу немецкой гимнастики составили упражнения на гимнастических снарядах, а также занятия военно-игровыми упражнениями, туризм и экскурсии. Главной целью считалось развитие двигательных способностей, сложных движений, выносливости, воли и дисциплин.
«Отец гимнастики» Фридрих Ян был личностью, внушающей беспокойство; историк Трейчке говорил, что он хотел выдворить французов из Германии с помощью отжиманий от пола. Среди воспитываемых им спортсменов он пользовался особым авторитетом.
Очень скоро правительство Восточной Пруссии обнаружило, что число «гимнастов», объединенных в общества, насчитывает около шести тысяч членов. Но парадокс состоял в том, что их программа была весьма реакционной. Они были воинствующими шовинистами. Именно Фридрих Ян находился у истоков особой авторитарной структуры молодежных немецких ассоциаций и, прежде всего, студенческих обществ (Burschenschaften). Он оставил стойкие следы в европейской истории в самых разных областях. Ему принадлежат такие термины, как Turner («гимнастика») или Volkstum («народничество»), а также сочетание цветов: красный — черный — золотой – национальные цвета, ставшие официальными в обеих Германиях после 1945 года. И еще одна параллель: его ребята любили щеголять в коричневых рубашках.
Дело закончилось тем, что чиновники начали понимать – надо что-то срочно предпринимать. И тут подоспел Диффенбах, предложивший в пику коричневорубашечникам создавать школы плавания. Первую из них он открыл в Кёнигсберге в 1818 году на берегу Прегели, у старых (ныне не существующих) Фридландских ворот...
А через несколько дней Иоганна подкараули «братки», которые прямо предложили: либо ты закрываешь школы, либо уезжаешь из города. Благоразумный Диффенбах выбрал второе. А правительство Восточной Пруссии запретило гимнастику в местных школах. Запрет действовал с 1820 по 1840 год. Не исключено, что именно это спасло Европу от коричневой чумы XIX века.
