Каталог статейТематические статьи по рубрикам в каталоге

Лоренцо Медичи, прозванный Великолепным, – значительнейшая личность в истории мировой культуры. Но прежде чем говорить об этом человеке, скажу немного о его времени.
Кватроченто (1400-е годы)– уникальный период в жизни уникального города, города-государства, республики Флоренция. Но и закономерный, предопределенный веками предшествующего развития. Небольшой по размерам город с древней историей, населенный энергичными, мыслящими людьми, которые ценили свободу и независимость. Ремесла, торговля, банковское дело, искусства расцветали в «Цветущей» (так переводится с латинского название города). Расцветала и сама Флоренция – здесь работали замечательные архитекторы и скульпторы, художники и поэты.
Потому и оказалось здесь закономерным пришествие гуманизма. В чем суть жизни – задавали себе вопрос гуманисты, флорентинцы треченто – XIV века. И отвечали: суть – в человеке. Главное – человек. Мыслящий, нравственный, активный. Жизнь познается через изучение человека, его духовной и, одновременно, телесной природы. И постигаться смысл жизни должен не верой, а разумом, основывающимся на опыте.
Гуманистическое мировоззрение именно во Флоренции достигло подлинного расцвета. Квинтэссенцией кватроченто можно считать слова Пико делла Мирандола:
«Человек – великое чудо... Бог не создал человека ни небесным, ни земным, ни смертным, ни бессмертным, для того чтобы человек сам сделался творцом собственной формы и чтобы он мог, согласно своей воле и своему выбору, или вырождаться в низшее и грубое существо, или возродиться в существо божественное».
Вот в это самое время, как раз в середине века, 1 января 1449 года, и родился Лоренцо ди Пьеро де Медичи. Тот, которого современники именовали Великолепным. Что называется, типичный титан Возрождения – его жизнь была полнокровна, противоречива, с избытком и радостей, и горестей… Родился – чтобы эту жизнь прожить за сорок три года… Чтоб смыслом был наполнен каждый день из отпущенных судьбой:
…Помни, кто во цвете лет,
Юн не будешь бесконечно.
Нравится – живи беспечно,
В день грядущий веры нет.
Ждать до завтра заблужденье,
Не лишай себя отрад:
Днесь изведать наслажденье
Торопись и стар, и млад.
Пусть, лаская слух и взгляд,
Праздник длится бесконечно.
Нравится – живи беспечно;
В день грядущий веры нет...
Медичи были известнейшим банкирским домом. Как финансисты они состоялись еще в XIV веке, нажили изрядные деньги и авторитет. Флоренция уважала мудрого правителя Козимо Медичи, умершего, когда его внуку Лоренцо было 16 лет. Спустя четыре года горожане первым, приором выбрали этого юношу, к тому времени уже показавшего себя разумным и смелым политиком. Что было важно именно для Флоренции – юный правитель города отличался высокой образованностью, был интеллектуалом, следовал семейной традиции в любви к искусствам. Не обладая внешней привлекательностью, особенно в сравнении со своим младшим братом, он отличался особым обаянием.
«На свете нет ничего более достойного, чем превосходить других в щедрости», – так, по легенде, еще подростком сказал по какому-то частному случаю Лоренцо Медичи. Сказал ли на самом деле – не так уж важно. Важно, что такому принципу он следовал всю жизнь.
Мир, красота и благосостояние – обеспечить все это просили Лоренцо горожане; и все это они получили сполна. Главный специалист по политике, создатель образа идеального Государя Никколо Макиавелли, не склонный к сантиментам, написал о Лоренцо: «Никогда еще не только Флоренция, но и вся Италия не теряла гражданина, столь прославленного своей мудростью и столь горестно оплакиваемого своим Отечеством».
Он был умелым, дальновидным политиком. Гибким, изворотливым, готовым идти на компромиссы – и в итоге добивался своей цели. Шестнадцатилетним он побывал при дворах правителей Неаполя, Болоньи, Милана, Венеции. Тогда состоялось личное знакомство юного флорентинца с людьми, которые в то время вершили судьбы Италии и Европы в целом.
Он жестоко подавлял заговоры. Жертвой одного из заговоров стал его младший брат Джулиано, убитый на глазах раненого Лоренцо. Римский папа, будучи огорчен провалом заговора, отлучил от церкви и Лоренцо, и все правительство города, и Флоренцию в целом. В ответ флорентинцы отлучили папу. В эту тяжелую для Флоренции минуту, когда на Флоренцию войной пошли римский папа и король Неаполя, Лоренцо совершил смелый и рискованный шаг – он отправился в Неаполь на переговоры, которые и положили конец войне.
Еще Козимо, дед Лоренцо, основал во Флоренции библиотеку. Но сделал ее огромной – более десяти тысяч книг! – Лоренцо Великолепный. Это была первая в Европе публичная библиотека, сейчас она называется Лауренциано. Лоренцо же основал университет во Флоренции.
Лоренцо был любителем искусств в чисто возрожденческом стиле. Популярны тогда были Данте, Петрарка, Боккаччо – и сам Лоренцо стал поэтом (см. выше цитату). Он покровительствовал Микеланджело, Донателло, Боттичелли, Леонардо да Винчи. Лучшие работы лучших мастеров вошли в коллекции Лоренцо, которые впоследствии составили основу собрания галереи Уффици.
Как и его ближайшие друзья, Лоренцо был интеллектуалом. Он получил великолепное образование, знал греческий и латинский языки, изучал античность, в том числе труды античных философов. Для интеллектуальной верхушки не были праздностью философствование, любовь к мудрости и мудрствованию, интеллектуальное напряжение приносило чувственные наслаждения. Академия Кареджи, которую содержал Лоренцо, стала колыбелью неоплатонизма (как говорил незабвенный Козимо Медичи, «без платоновского учения никто не может быть ни хорошим гражданином, ни хорошим христианином») – с этой академией связаны имена Полициано, Фичино, Пико делла Мирандола…
Великолепный государь умирал 43-летним, в окружении своих друзей. А спустя несколько десятилетий Джорджио Вазари – по выражению П. Муратова («Образы Италии»), «ея [Флоренции кватроченто] верный летописец, но плохой художник», создает портрет Лоренцо.

Read more on Лоренцо Медичи...

В феврале 1946 года в военном госпитале близ Лондона умирал бывший узник фашистских лагерей майор Седдон де Сент-Клер. Собравшиеся у его постели вслушивались в угасающий голос:
– Я считаю своим священным долгом беспристрастно засвидетельствовать то, что знаю о генерале Карбышеве. Меня беспокоит мысль, чтобы вместе со мной не ушли в могилу известные мне факты героической жизни и трагической гибели советского генерала...
В госпиталь пригласили представителя Управления уполномоченного СНК СССР по делам репатриации, история несгибаемого генерала стала широко известной.
Дмитрий Михайлович Карбышев родился 26 (14) октября 1880 года в Омске в семье мелкого служащего. Семья жила трудно, а с 1888 года после ареста «за призывы к бунту» Владимира, старшего брата Дмитрия, оказалась под негласным надзором полиции. Из-за этого Дмитрия не приняли в Сибирский кадетский корпус «на казенный счет», но, в виде исключения, разрешили «учиться за свой счет», что, для небогатой семьи было крайне обременительно. Только в 1894 году трудолюбием и отличной учебой завоевал он возможность стать полноправным кадетом. В 1898 году, закончив «лучшим в классе» корпус, Дмитрий поступил в Николаевское военно-инженерное училище.
Два года учебы в Петербурге пролетели незаметно. Закончив училище «по первому разряду», подпоручик Карбышев в октябре 1900 года отправился к первому месту службы – в саперный батальон, дислоцирующийся на северо-востоке Китая.
На Дальнем Востоке чувствовалось приближение большой войны. Шло спешное инженерное оборудование предстоящего театра военных действий. Начальник кабельного отделения телеграфной роты подпоручик Карбышев постоянно в командировках: Ляоянь, Мукден, Хуанчень. Руководит прокладкой кабельных линий, участвует в строительстве телеграфных и гелиографных станций. Известие о начале войны с Японией застало Карбышева в Никольске-Уссурийском, где он участвовал в формировании телеграфной роты. В марте 1904 года он вместе с ротой пересек границу Маньчжурии и прибыл в район боевых действий.
Война быстро проверяет истинные качества человека. Поручик Карбышев выдержал суровый экзамен боем, проявив себя мужественным, волевым офицером, грамотным и инициативным военным инженером. За скупыми строчками его послужного списка конкретные боевые дела: «...Командирован для связи с Порт-Артуром, где, будучи отрезанным неприятелем, собрал казачьи посты, отступил и присоединился к батальону». За вывод из окружения военнослужащих с техникой и оружием первая боевая награда – орден святого Владимира IV степени с мечами и бантом. До конца войны, редчайший случай для военного инженера в невысоких чинах, Карбышев был удостоен еще четырех боевых орденов и 3 медалей.
Война закалила характер боевого офицера, научила ценить и уважать солдата, полагаться на его мужество и смекалку. По службе открывались хорошие перспективы, но в 1906 году штабс-капитан Карбышев вынужден уйти в отставку. Впоследствии он напишет об этом в своей автобиографии: «Поводом послужило предъявленное мне обвинение в агитации среди солдат, за что я привлекался к суду «общества офицеров».

Read more on Дмитрий Михайлович Карбышев...

В традиционных версиях восстания и последующего наказания декабристов сведения о побегах встречаются крайне редко. Причина одна – рассматриваются зачастую только декабристы-офицеры, которые с каторги бежать практически не пытались, а ведь в восстании участвовало более 3 тысяч нижних чинов из лейб-гвардии Московского и лейб-гвардии Гренадерского полков, Гвардейского флотского экипажа.
Уже через две недели после подавления восстания Николай I, стремясь представить произошедшее как чисто офицерский заговор, объявил «заблудших» нижних чинов невинными. Прощение было своеобразным, их в составе штрафного батальона и специально созданного лейб-гвардии Сводного полка отправили на Кавказ, а несколько человек – в Финляндский корпус и в дальние гарнизоны.
Но восемь нижних чинов были тайно оставлены в Петропавловской крепости и преданы военному суду, в том числе унтер-офицер Александр Николаевич Луцкий. Ему вменялось в вину активное противодействие начальникам, призывы к бунту, да к тому же, он ранил штыком жандарма и оскорбил генерала Милорадовича.

Read more on Александр Николаевич Луцкий...

24 ноября ... года, ...75 лет назад, в иммигрировавшей из родных мест семье сефардических евреев, родился мальчик, которого нарекли Барухом. Его отец был удачливым купцом, да неудачливым семьянином. За всю свою жизнь он похоронил трех жен и четверых детей, но маленький Барух выжил, хотя, как свидетельствуют историки, обучение получал в «удушающей атмосфере религиозности».
Не буду интриговать читателей – когда мальчик вырос, он сменил свое еврейское имя «Барух» на более привычное испанцам «Бенедикт». А фамилия у него была – Спиноза.
Почему же столько предосторожностей? Дело в том, что перед написанием статьи я произвел небольшой эксперимент, задавая своим знакомым единственный вопрос: «Как вы думаете, чьим современником был Спиноза, и в какой стране он жил?»
Ответы меня очень удивили, особенно, если учесть, что большинство моих собеседников были люди с высшим образованием. Порядка 80% были убеждены, что Спиноза если не древний грек, то точно древний римлянин, что он при жизни был лучшим другом-соперником Диогена, Пифагора и Архимеда. Один из физиков предположил, что Спиноза был негласным советником предводителя восстания рабов Спартака.
Еще 15% не сомневались в том, что Спиноза вел активную переписку с Зигмундом Фрейдом, Фридрихом Ницше, Бенджамином Споком и Николаем Рерихом и жил, соответственно, в Нью-Йорке. И только 5% предположили, что жил философ в эпоху средневековья. Хотя и они не угадали – средневековье закончилось в XV веке. На мой взгляд, именно Спиноза совершил самое продолжительное путешествие во времени – куда его только не «определяли» современные люди.
Но вернемся к истории. Итак, Барух Спиноза родился 24 ноября 1632 года, 375 лет назад, в Амстердаме, в шесть лет потерял от туберкулеза мать и оказался средним среди двух детей отца от прежних браков и двумя младшими. Старшие относились к нему терпимо, за маленькими ему пришлось ходить самому. Неудивительно, что Барух при первой возможности старался «сбежать» в синагогу и проводил большую часть времени именно там, проявляя при этом столько усердия при чтении Талмуда, что у окружающих не осталось сомнения: когда мальчик вырастет, он обязательно станет раввином.
Вот только со сверстниками, изучающими рядом с ним священные тексты, Баруху откровенно не повезло. Им так надоело, что его ставят в пример, что пару-тройку раз сверстники не выдерживали и устраивали «выскочке» «темную». Причем, один раз тумаки легли на благодатную почву – Спинозе вдруг разонравилось корпеть над книгами исключительно религиозного содержания, и он обратился к физике, математике и философии. Вот тогда он и сменил свое имя.
Что это ему дало? Как выяснилось, больше минусов, чем плюсов. Во всяком случае, соплеменники его прокляли и даже объявили нечто вроде заговора молчания, запретив кому-либо не то что подходить к опальному юноше, но и вообще разговаривать с ним. А один из фанатиков, презрев эти указания, накинулся на Бенедикта с ножом. Но мститель так горел желанием наказать отступника, что оступился на камешке, и лезвие ножа лишь пропороло кожу, не задев жизненно важные органы.
Пришлось Спинозе «шифроваться». При жизни он позволил себе только один раз опубликовать свое произведение под собственным именем. Остальные шли под псевдонимами. Впрочем, мы можем назвать эту единственную книгу, вышедшую при жизни Спинозы – Начала философии Рене Декарта, части I и II, доказанные геометрическим способом. Вот так – ни много ни мало!
Из Амстердама ему пришлось сбежать относительно рано, в 1660 году, ибо официальная церковь грозила ему самыми жестокими карами. Он стал отщепенцем, или, как бы сказали сейчас, сектантом. И даже от должности профессора в одном из университетов был вынужден отказаться – его тут же бы сцапали. И если бы не покровительство правящих тогда в Голландии братьев де Витт, трудно сказать, мог бы Бенедикт свободно предаваться размышлениям и написанию книг. Ведь даже семейный бизнес, который он унаследовал с младшим братом, философ был вынужден уступить…
Рассказ о Спинозе был бы неполным, если не упомянуть о его важнейших трудах и воззрениях. Это, кроме упомянутой уже книги о философии Декарта, «Краткий трактат о Боге, человеке и его счастье», «Трактат об усовершенствовании разума», «Метафизические размышления», «Теолого-политический трактат» и, что гораздо более ценно для истории, «Еврейская грамматика».
Вся научная деятельность происходила на фоне тяжелого заболевания по материнской линии. Первые признаки туберкулеза проявились у Бенедикта в 24-летнем возрасте, а дальше болезнь только усугублялась. Тем более что на жизнь философу пришлось зарабатывать шлифованием линз для оптических приборов, и пыль очень сильно забивала легкие. К тому же по существующей моде врач прописал Спинозе «самое сильное» на то время лекарство – курение табака.
Стоит ли удивляться, что философ прожил короткую жизнь, большую часть времени превозмогая боль. Туберкулез добил его в воскресенье, 21 февраля 1677 года. Но и после смерти тело Спинозы не нашло приюта. Из могилы прах Бенедикта достали спустя несколько лет и перезахоронили в общей могиле, чтобы почитатели его философии не знали, где именно поклоняться кумиру.
А в его комнатах после смерти торжественно «арестовали» 161 книгу. Правда, близкие друзья Бенедикта сумели вынести все рукописи еще до прихода «инквизиции». Они были опубликованы в следующем, 1678 году, под разными псевдонимами. Но его руку сразу «узнали», и в том же году абсолютно все книги были запрещены.
Спиноза оставил много мудрых мыслей и афоризмов. Но мне почему-то не хочется вдаваться в философию. Из всего многообразия высказываний мне больше всего нравится одно: «Если вы хотите, чтобы жизнь улыбалась вам, подарите ей сначала свое хорошее настроение».
Давайте перечитаем эту фразу еще раз. А теперь представим, что написал ее смертельно больной человек. И когда мы злимся за то, что из-под носа удрал троллейбус, или в автобусе нам нахамила какая-то развязная женщина, или кто-то решил «развести» нас в лучшем случае на полтинник, давайте не будем хмуриться.

Read more on Бенедикт Спиноза...

27 ноября 1972 года, 35 лет назад, перестало биться сердце Ярослава Васильевича Смелякова. Поэта, который известен каждому советскому человеку яркими стихами, но люди даже не подозревают, чьему перу принадлежат те или иные строки.
Хотите эксперимент? Думаю, один из трогательных эпизодов культовой комедии «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» тот, где он декламирует стихи своей знакомой незнакомке:
Вдоль маленьких домиков белых
акация душно цветет.
Хорошая девочка Лида
на улице Южной живет…
Эти стихи написал Ярослав Смеляков, которого называли в то время «Онегиным с фабричной окраины». И в самом деле, разве могут оставить кого-нибудь равнодушными строки из того же стихотворения «Хорошая девочка Лида», когда поэт рассказывает о том, на какой подвиг готов мальчишка ради этой светлой, чистой любви?
Он в небо залезет ночное,
все пальцы себе обожжет,
но вскоре над тихой Землею
созвездие Лиды взойдет…
Четыре строчки, а сколько в них смысла!
Когда Шурик в середине 60-х годов ХХ века произносил эти строки с экранов кинотеатров (фильм вышел в прокат в 1965 году), создавалась полная иллюзия того, что стихотворение было специально написано к фильму, чтобы лучше охарактеризовать лиричность героя. Но это далеко не так. Строки были написаны в последний предвоенный год, они-то и щемящие такие, может быть, оттого, что поэты, как ясновидящие, гораздо тоньше чувствуют время. Смертельная опасность, нависшая над страной, уже выстраивала в перспективе батальоны и полки, которым не суждено было вернуться с войны. И этим миллионам лучших сынов страны, конечно же, хотелось любить и быть любимыми, и, уходя на фронт, вчерашние мальчишки цитировали эти строки, радуясь, что их хорошая девочка Маша, Наташа, Лена, ничуть не хуже смеляковской Лиды…
Кстати, и стихотворение «Если я заболею, к врачам обращаться не стану» тоже написано Смеляковым в 1940 году. И суть всего стихотворения сводится не к недоверию к людям в белых халатах, которое сейчас расцвело махровым цветом, а к тому, что за их помощью нужно обращаться только в самых исключительных случаях, в остальном же не надо роптать на судьбу.
Я ходил напролом.
Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня
в справедливых боях,
забинтуйте мне голову
горной дорогой
и укройте меня
одеялом в осенних цветах.
… Наверное, многие из вас видели или держали в руках некое подобие кубика Рубика, которое называется «Змейка». Суть игры в том, чтобы, переставляя грани на длинном теле змеи, добиться нужной композиции. Можно сказать образно: нет, пожалуй, в СССР второго такого поэта, чьим телом судьба столь же беспощадно играла, как с такой змейкой!
…Родился Ярослав 26 декабря 1912 (8 января 1913 н.с.) в Луцке в семье железнодорожного рабочего. С началом Первой мировой войны, когда отец ушел на фронт, Славу отдали в деревню на воспитание к бабушке. Но как только мальчишка подрос, он решил покинуть родные места и «без страха и упрека» прибыл в Москву. Здесь он поступил в семилетку, а после ее окончания решил продолжить образование в полиграфической фабрично-заводской школе. Именно здесь он активно начал публиковать свои стихи, для начала в цеховой газете, писал обозрения для агитбригады.
Но Смеляков не хотел оставаться самоучкой. Он охотно посещал литературные кружки при «Комсомольской правде» и «Огоньке», а его стихотворение «Любка» (кое-где оно идет, как «Любка Фейгельман») стало культовым для студентов середины 30-х годов. Его переписывали в тетрадочки, цитировали, и в те времена оно по популярности соперничало со стихами куда более именитых авторов.
И в других стихах было столько лирики, что его сравнивали с Онегиным…
Вот только хулиганом он был отъявленным. Однажды справил малую нужду на портрет Сталина, когда «произведение искусства» хотели поднять на веревках на высокое здание. От смерти его спасло только то обстоятельство, что на дворе шел 1934 год. А в грозном 1937-м он как раз вышел на свободу. Чтобы снова оказаться за решеткой за непочтительное отношение к Сталину…
Война расставила все по своим местам. Ярослав вполне мог устроиться в какую-нибудь дивизионную, армейскую или фронтовую газету. Но вспомним его строки «Я ходил напролом». Он и пошел напролом, рядовым. Попал в окружение на Карельском перешейке, вместе со своими боевыми товарищами попал в финский плен, где находился до 1944 года. Причем финны очень скоро разобрались, что перед ними неординарный человек, его освободили из концлагеря и отправили работать на ферму в качестве военнопленного. Благодаря этому он и выжил.
По возвращении из финского плена его ожидал сталинский лагерь. И эта «ходка» оказалась не последняя. Однажды молодые поэты заявились к нему домой, и наперебой начали читать хвалебные стихотворные оды Сталину. Смеляков вытолкал их взашей и вдобавок спустил с лестницы. Об этом доложили куда следует…
Пока он сидел, жена сбежала с другим… Но пуще всего его, исхудавшего и издерганного, пугает чувство вечного голода. Впрочем, и это не вечно, и жена появилась другая, и бесконечно бегать к холодильнику, проверяя, остались ли запасы, вскоре перестал. А с властью так и не помирился. Да и как могло быть иначе, если вместо гимнов «родной» коммунистической партии декламировали его «сермяжную правду жизни». Как, например, стихотворение «Жидовка».
Прокламация и забастовка,
Пересылки огромной страны.
В девятнадцатом стала жидовка
Комиссаркой гражданской войны.
Ни стирать, ни рожать не умела,
Никакая не мать, не жена –
Лишь одной революции дело
Понимала и знала она.
Брызжет кляксы чекистская ручка,
Светит месяц в морозном окне,
И молчит огнестрельная штучка
На оттянутом сбоку ремне.
Неопрятна, как истинный гений,
И бледна, как пророк взаперти, –
Никому никаких снисхождений
Никогда у нее не найти...
Не сочтите меня ксенофобом, я не хочу обижать никакую нацию. Но сам факт, что в некоторых энциклопедических словарях о Ярославе Смелякове сказано всего три строчки, говорит о многом…

Read more on Ярослав Васильевич Смеляков...

В клубах пыли по степи летит эскадрон. Кони и люди слились в едином атакующем порыве. Кажется ничто не сможет остановить этот яростный натиск. Но кони переходят на шаг, а командир, сдерживая горячего жеребца, подъезжает к склонившемуся над этюдником художнику.
— Ну как, Митрофан Борисович, получилось?
— Спасибо, теперь хорошо, как в настоящей атаке.

Read more on Митрофан Греков...

29 ноября 1762 года, 245 лет назад, население Земли пополнилось скромным французским младенцем мужского пола, который родился в местечке Бриве-ла-Гайарде. Этот городок в те далекие времена был очень небольшим, и мальчишка, которого назвали Пьером-Андре, стал первым, кто прославил свою малую родину. Говорят, две бомбы в одну воронку не падают. Как бы не так – спустя три с половиной месяца именно здесь, в Бриве, появился на свет и Гийом Мари Эн Брюн, ставший впоследствии одним из маршалов наполеоновской гвардии.
Но мой сегодняшний рассказ именно о Пьере-Андре Латреиле, о котором скупые строчки энциклопедии сообщают, что это «французский зоолог и римско-католический священник. Автор первой детальной классификации ракообразных и насекомых»…
Латреиль потерял обоих родителей еще в подростковом возрасте, когда ему не исполнилось и 16 лет, и ему не оставалось ничего другого, как отправиться в Париж. Здесь судьба свела его с одним из образованнейших людей своего времени – Рене Жюстом Гаюи, которого некоторые историки называют аббатом, но это не совсем так, просто он носил звание почетного каноника церкви Нотр-Дам. Рене был известным минерологом и, почувствовав в юноше родственную душу, вызвался быть его воспитателем и покровителем. Кстати, спустя годы, Гаюи был признан основателем кристаллографии.
Для начала он устроил парня в богословскую школу, чтобы тот, во-первых, получил приличное образование, во-вторых, не испытывал нужды в крыше над головой и пропитании, и, наконец, таким образом он сам отдавал долг Господу за то, что был не самым преданным его слугой.
Пьеру-Андре понравилось, к наукам он был расположен, молитвы читал с большим воодушевлением, братия стала ему второй семьей, и по окончании школы Латреиль не мог себе представить ничего лучше, чем карьера священника. Он продолжил изучение богословия в Парижском университете, а в1786 году он был рукоположен в сан викария.
Сейчас уже невозможно сказать, в каком именно году он познакомился с великим французским зоологом Жаном Баптистом Ламарком, но доподлинно известно, что Латреиль на долгие годы стал ближайшим помощником зоолога и даже помогал тому квалифицировать животных.
Но самому викарию ближе всего были насекомые, и он начал собирать коллекции из бабочек и жуков, и однажды один из редких жуков его коллекции спас естествоиспытателю жизнь. Случилось это во время первой французской революции, когда взбунтовавшаяся чернь решила расправиться со священниками. Под раздачу слонов попал и Латреиль, хотя после избрания ассоциированным членом общества истории и естествознания в Париже, он решил оставить церковную службу и посвятить себя науке.
Большой отряд религиозных деятелей сначала хотели бросить в Бастилию, но потом передумали и отправили в лагерь интернированных под Бордо, намереваясь покончить с ними именно там. Но Латреиль умудрился подарить образец редкого жука Necrobia ruficollis судовому врачу и тот добился того, что естествоиспытателя, по крайней мере, не повесили.
Но не все было так просто. Все равно пришлось три года провести в тюрьме, что не могло не сказаться на его занятии наукой. Но за решеткой у Пьера-Андре и возникла мысль о том, чтобы как-то классифицировать свои наработки, собрать воедино все, что ему удалось узнать. Первая книга, посвященная вопросам энтомологии, была выпущена уже на следующий год после освобождения ученого.
Однако расслабляться было рано. Новый виток революционных настроений привел к тому, что естествоиспытатель снова оказался в тюрьме. Но на этот раз у него нашлось больше влиятельных друзей, которые быстренько вызволили Латреиля. И он получил возможность вернуться к жукам и бабочкам.
В 1798 году Пьер-Андре был назначен заведующим разделом энтомологии созданного Музея естественных наук. В его обязанность входило собирание коллекций. А все свободное время Латреиль посвящал работе над своей главной работой 14-томным трудом по истории естественных наук. Сей труд был напечатан в течение четырех лет: с 1802 по 1805. И даже провозглашение Бонапарта императором Наполеоном I никак не сказалось на интересе к естественным наукам.
В этом труде Латреиль предложил классифицировать насекомых по родам и семьям, и выделил несколько из них. А ракообразными он занялся гораздо позже, уделив этому больше внимания уже после того, как он сменил Ламарка на кафедре зоологии беспозвоночных, когда великий французский зоолог скончался…
К тому времени естествоиспытатель выпустил еще и четырехтомный труд, посвященный энтомологии. А в 1821 году его наградили орденом Почетного легиона. К счастью, ученого уже не дергали власти и он получил возможность работать. За это время он написал ряд работ, в которых внес важные усовершенствования в систему животного царства; так, он правильно выделил паукообразных, разделил на классы суставчатоногих, выделил хрящевых рыб и многое другое…

Read more on Пьер-Андре Латреиль...

30 ноября 1667 года, 340 лет назад, в ирландском Дублине, у вдовы недавно скончавшегося бедного колониального чиновника Свифта начались преждевременные роды. Впрочем, завершились они вполне благополучно – женщина родила сына, назвав его Джонатаном. Однако на этом счастье бедняжки закончилось. Малыша вскоре забрал к себе на воспитание его родной дядя – благополучный адвокат, так что ребенок был фактически сиротой при живой матери. Ему просто сказали, что мать умерла, а ей твердо указали на то, что ее не хотят видеть…
Вместо колыбельных песен и сказок на ночь мальчишка обходился книгами, благо их в библиотеке дяди было предостаточно. Выигрывали оба – адвокат оттого, что мальчик не досаждал, а малыш узнавал окружающий мир, хотя бы посредством печатного слова. И к моменту, когда наступила пора отправляться в школу, юный Джонатан уже умел не только бегло читать, но, что, наверное, более важно – вполне профессионально строить предложения.
Учился он в одном из самых престижных учебных заведений – в школе графства Килкенни. Но в отличие от небезызвестной литературной героини – Джейн Эйр – не слишком комплексовал по поводу того, что ему приходится жить в интернате, да и одноклассники не очень-то задирались с долговязым мальчуганом, который всегда мог дать отпор и двум, и трем обидчикам.
Как и следовало ожидать, Джонатан блестяще окончил школу и вернулся для дальнейшей учебы в Дублин. Дядя устроил его в престижный Тринити-колледж, ведущий свою историю с 1592 года. Здесь существовала очень интересная система учебы: четыре раза в году в Тринити устраивались экзамены, лучшие студенты получали денежные премии. А самые способные удостаивались стипендий. Мне неизвестно, был ли среди стипендиатов Джонатан, но два факта неоспоримы: во-первых, в 1686 году 21-летний Свифт стал бакалавром искусств, а во-вторых, в Тринити до сих пор гордятся тем, что будущий литературный отец Гулливера учился именно у них.
Стал бы он писателем, если бы не драматические события, которые разыгрались спустя два года после его выпуска? Трудно сказать. Но из-за «славной революции», как назвали английскую революцию 1688—1689 гг. из-за ее относительно мирного исхода, не считая всплеска насилия, Свифт с родственниками был вынужден бежать из Ирландии в Англию. Здесь он устроился секретарем сэра Уильяма Темпла, отставного дипломата и литератора. Он помогает сэру переписывать повести и рассказы, жадно впитывая разговоры, которые ведут весьма влиятельные политические деятели, часто посещающие Темпла. К тому же библиотека литератора была куда более многотомной, чем дядина. За три года, проведенные здесь, Свифт не только поступает в Оксфорд, чтобы завершить образование, но и начинает писать оды и поэмы.
В 1695 году Джонатан становится магистром искусств, что вполне достаточно для получения духовного сана. Он отправляется викарием в родную Ирландию. Правда, и года там не выдержал, вернулся к Темплу, в чьем имении и прожил до самой смерти сэра, последовавшей в 1699 году.
Вместе с этой смертью в двери Свифта все чаще и чаще начала стучаться нужда, а потому ему ничего не оставалось делать, как снова вернуться к религиозной деятельности и согласиться на место викария в небольшой ирландской деревушке Ларакор. Единственное, что скрашивало пребывание здесь Джонатана, это соседство с очаровательной мисс Эстер Джонсон, которая была почитательницей его литературного таланта и ученицей, а вскоре стала и возлюбленной, с которой Свифт состоял в тайной связи. Благо Эстер жила в нескольких милях от Ларокора, а ночи в Ирландии очень темные…
Кое-кто из историков склонен считать, что Джонатан даже тайно обвенчался с нею, но их отношения были так глубоко законспирированы, что никому не удавалось увидеть их вместе. И потом, сегодня это уже не столь важно – хотя не исключено, что если бы Свифт был женат, это могло бы спасти его от трагической развязки.
Но до нее было еще далеко. Впереди была литературная слава – его не зря считали самым остроумным человеком начала XVIII века. Попасться на перо к Свифту было равносильно засовыванию руки в камнедробилку. С равным упорством он сначала «дробил» представителей тори, а спустя несколько лет, уйдя из лагеря вигов, принялся молотить своих бывших товарищей по партии.
В сущности, и роман о путешествиях Гулливера – не что иное, как жесткая сатира на существующую в Англии политическую и религиозную систему. Власть предержащие были сначала лилипутами, пока находились в оппозиции, потом чувствовали себя великанами, придя в парламент, иной раз их обуревали такие же фантастические идеи, как обитателей острова Чародеев, а в конце концов они оказывались не умнее лошадей…
Кстати, несмотря на несметное число произведений, как в прозе, так и в стихах, единственный гонорар за свой литературный труд Свифт получил именно за Гулливера. Ему заплатили что-то около 200 фунтов…
Не сбылись и его карьерные мечты. Он рассчитывал на место епископа в одном из больших английских приходов, что автоматически открывало ему двери Палаты лордов. Но вместо этого его назначили настоятелем собора Святого Патрика в Дублине – строптивого и острого на язык ирландца лорды не хотели видеть себе равным…
В ответ Свифт призвал бойкотировать английские товары. Из-за этого в Ирландии чуть было не вспыхнуло восстание…
Все эти неудачи стали причиной психического расстройства, приключившегося с Джонатаном. Последние годы жизни прошли для него как на качелях – периоды «просветления» сменяли все более продолжительными периодами помрачения рассудка. Очень образно об этом сказал Уильям Теккерей, живший на век позже и считавший Свифта своим литературным учителем. Вот эти суровые слова: «Свифт идет дорогой жизни, неистовствуя, точно человек, одержимый бесом. Он постоянно оглядывается
вокруг, не гонятся ли за ним фурии; он знает, что наступить ночь, и с нею неизбежно явятся эти чудовища. О, Господи, какая это ночь и какая долгая агония! Какой страшный коршун терзал сердце этого гиганта!»
Были времена, когда Джонатан переставал помнить, кто он есть. А в минуты «просветления» он был беспощаден к себе: «Идиот!»
В довершении всего, Свифт потерял сначала слух, а потом практически и зрение: он не мог читать, буквы расплывались. Из-за этого писатель стал нелюдим, не допуская к себе вообще никого, даже родственников. А еще он превратился в Плюшкина, не тратил почти ничего на себя, но денежки справно складывал…
Незадолго до смерти, которая взяла к себе отмучившегося сатирика 19 октября 1745 года, Свифт в минуту, когда болезнь его отпустила, составил завещание, в котором прямо указал на то, что все деньги нужно пустить на организацию госпиталя для идиотов и лунатиков. Это завещание было исполнено, на деньги Джонатана была построена больница для умалишенных.

Read more on Джонатан Свифт...

1 декабря 1922 года, 85 лет назад, в семье рабочего Михаила Боброва и его жены Лидии родился сын, которого назвали Севкой, Всеволодом. Он был вторым ребенком в семье, первым родился старший брат Володя. И хотя Гражданская война только-только завершилась, а в стране царили разруха и голод, но молодежь была молодежью. Вот и Михаил Бобров часто вместе со своими товарищами гонял мяч на пустыре, а потом был приглашен и в заводскую команду.
Но не только футболом единым жив человек. Однажды Боброва посылают в командировку в Хельсинки. Оттуда он привозит коньки фирмы «Хааген», которые у нас называли «гаги». А потому и оба брата Бобровых, Володя и Сева, летом играли в футбол, а зимой в хоккей. Однажды их увлечение хоккеем чуть не приводит к трагедии: они вместе с двумя соседскими ребятишками собрались поиграть на тонком льду непроточного озера. Вначале все было хорошо, но под лучами солнца лед подтаял, а потом и вовсе треснул. Четверо ребятишек оказались в полынье. Но если Бобровых удалось спасти, то двух соседних ребятишек нет. Тогда же 11-летний Сева и решил для себя, что теперь он живет за двоих…
А спустя пять лет, в 1938 году, 18-летнего Владимира и 16-летнего Всеволода пригласили выступать за футбольную команду «Динамо» (Ленинград). И хотя они играли вместе, жизненные дороги слегка разошлись: Владимир стал студентом военно-механического института, а Сева после окончания школы пошел по отцовским стопам – стал рабочим, слесарем-инструментальщиком на заводе «Прогресс».
Окончательно «развела» братьев война. Старший сразу ушел на фронт, младший поступил в интендантское училище и уже после его окончания участвовал в боевых действиях против фашистских захватчиков. Но Всеволода еще во время войны вызвали в Москву и предложили стать хоккеистом Центрального Дома Красной Армии (ЦДКА), а Владимир прошел почти до конца, незадолго до Победы был тяжело ранен, вот почему распалась легендарная связка братьев Бобровых…
«Золотой ногой», между прочим, Всеволода окрестил известный советский радиокомментатор Вадим Синявский, в одном из радиорепортажей из далекой Англии, по которой совершало турне легендарное «Динамо». Да и как было удержаться от похвал, если Бобров, как капитан команды, не только умело дирижировал действиями партнеров, но и сам неоднократно забивал красивейшие голы.
Между тем, Бобров не был игроком московского «Динамо», но в тот первый послевоенный год в чемпионате СССР по футболу, который проходил с 13 мая по 24 сентября 1945 года, стал лучшим бомбардиром, забив в 21 матче 24 гола. Пришлось ему надевать футболку с буковкой «Д» и отстаивать честь страны на родине родоначальников футбола, куда его пригласил известный футбольный тренер Борис Аркадьев. А «цдковцы» тем временем готовились к турне по Югославии…
Впрочем, Всеволод вписался в новую команду очень быстро. И уже в первом же матче – против лондонского «Челси» отметился голом. Матч начался очень неудачно для нашей команды, к перерыву мы уже проигрывали 0:2. 85 тысяч зрителей предвкушали разгром. Но не тут-то было – гости к середине второго тайма сравняли счет. За 13 минут до конца англичане забили, казалось бы, победный мяч. Но не тут-то было – через 6 минут Всеволод Бобров установил окончательный счет в матче – 3:3.
А во второй игре, против «Кардифф Сити», хозяев поля ждал и вовсе фирменный разгром – 1:10. Три гола на счету Боброва. В третьем матче – с лондонским «Арсеналом» Всеволод открыл счет уже на первой минуте. Он же стал и автором победного гола на 63-й минуте. И хотя динамовцы проигрывали грозному сопернику 1:3, но победы они добились – 4:3. И только в последнем матче с «Глазго Рейнджерс» Бобров ушел с поля без гола, проведя на нем ровно 60 минут. Но все равно серия впечатляющая – за четыре игры шесть забитых мячей!
Менее чем через пять лет судьба, как и в далеком детстве, снова уберегла Всеволода от верной гибели. 7 января 1950 года командующий авиацией Московского военного округа генерал-лейтенант Василий Сталин отправил подопечных хоккеистов самолетом полка правительственной связи на матч первенства страны с челябинским «Дзержинцем», хотя они могли вполне добраться и поездом. При большой облачности пассажиры лайнера приняли включенные прожектора аэродрома Кольцово за огонь пожара. В результате, в салоне возникла паника, и все бросились в задний отсек самолета. Пилот не смог выровнять воздушное судно, и машина рухнула вниз, не долетев до взлетно-посадочной полосы несколько сотен метров. В авиакатастрофе погибло одиннадцать хоккеистов ВВС. Но Всеволод Бобров… проспал вылет, что спасло его от смерти…
Не будем о грустном. Тем более, что вспоминая Всеволода Боброва, можно рассказать о его блестящем хет-трике в ворота сборной Югославии на Олимпиаде в Хельсинки, когда сборная СССР за 20 минут до конца матча «горела» со счетом 1:5, но свела матч к ничьей 5:5. Или о том, что Бобров, единственный из спортсменов, являлся капитаном сразу двух олимпийских команд, футбольной – в 1952 году в Хельсинки и хоккейной – в 1956 году в Кортина д'Ампеццо. А что стоят его 124 забитых мяча и 332 заброшенных шайбы, в том числе 34 за сборную СССР! Он, пожалуй, единственный, кто становился чемпионом СССР сразу в трех видах спорта: четырежды в футболе, шесть раз по хоккею с шайбой и два раза по хоккею с мячом…
А самое большое счастье поджидало его уже после того, как он повесил на гвоздь бутсы и коньки. Когда ему было уже 46 лет, супруга подарила легендарному спортсмену долгожданного сына, которого в честь деда назвали Михаилом.
Поэт Евгений Евтушенко, любитель народной игры, назвал как-то Боброва «Шаляпиным русского футбола». И в этом нет никакого преувеличения – Бобров был футболистом от Бога.

Read more on Всеволод Бобров...

В небольшом германском городке Виттенберге свято берегут память о великом религиозном реформаторе Мартине Лютере. Последователи его учения даже изменили название города, добавив к нему слово Лютерштадтт.

В городе, в музее Лютера, хранится много подлинных вещей, связанных с деятельностью реформатора. Бережно хранят там и русскую реликвию. На одной из дверей сохранилась роспись Петра I, оставленная молодым царем во время заграничного вояжа. Царя-реформатора интересовало лютеранство, так как его исповедовали многие из тех, кого он приглашал в Россию. Со времен Петра и до включения восточных областей Польши в состав России лютеранство было второй по количеству приверженцев христианской конфессией в России. И в наши дни многие россияне исповедают лютеранство, только в Москве зарегистрировано порядка 10 лютеранских организаций и действует 4 церкви.
Лютер родился в 1483 году, его родители происходили из податных крестьян. В 1537 году Лютер так говорил о своем детстве: «Мои родители держали меня в строгости, доходящей до запугивания. Суровым обращением они, в конечном счете, и толкнули меня в монастырь».

Read more on Мартин Лютер...